Дровишки, вестимо

   От большого берёзового бревна произошли ровные, литые кругляши-чурбаки. Лежали они на солнце, стояли на солнце. Набирались лёгкости и сухого звона до самого первого, сокровенного годичного кольца.

   Очередь за топором. За уверенным человеком в галошах на громадну босу ногу, майке-тельняшке и почётных тренировочных ветеранах труда. 

   Кряк! 

Треснет, раздвоится, хрустнет чурбак от ровного по всей длине, сокрушительного удара. Произведёт на свет груду летучих поленьев свежего сливочного цвета, древесного первозданного духа. 

   И так пойдёт - кругляш за кругляшом, пойдёт дело. Каждый топорный тюк прозвучит отчётливо и далеко в студёном осеннем воздухе. На зелёной ещё траве двора вырастет скороговоркой гора дровишек. "Вестимо, дровишек", - подумает про себя и про всех, вспомнит то, что написано пером, человек с топором.

   А все уже тут как тут, от мала до велика. На руках несут дровишки, строят ровную и надёжную, высотой и длиной в целую зиму, поленницу.

   Аппетитную охапку забирают в дом. С самого сговорчивого полена снимают толстую берестяную грамоту: личный дневник сегодняшнего дня, никому не известный второй том, рукопись, которая не горит с одной спички, но занимается с другой. А следом за ней и все дровишки.

   И всё. Дальше - тепло.

Тепло и тепло. Трещит треском. Уходит в небо дымом.

   И что-то расколотое внутри складывается неторопливыми, всё знающими руками как будто в поленницу. Ровную и надёжную. Хватит на всю зиму.

   Теперь точно должно хватить.

По течению

   Берег реки под горой был истолчён, как варёная картошка, отчётливыми парнокопытными крупнорогатыми следами. Следами не летними, беззаботными, а глубоко задумчивыми осенними. Веяло от них не заливными лугами, полными клевера и люцерны, а зеленью поздней, дважды переспелой, с отчётливым привкусом сена.

   Это были следы зрелых коровьих личностей, принимающих благодарно последние вольные дни перед зимним жвачным долгостоянием.

   Когда-нибудь они снова сюда придут.

И они пришли. Бесшумно и слаженно стекли с горушки пятнистыми и рыжими волнами. Как другая река - внешне рогатая, в душе молочная.

   И вошли они в ту же воду по своим следам. Медленно и внимательно. Верховой пастух не покрикивал на отстающих, не щёлкал в воздухе кнутом, чтобы взбодрить рассеянных и мечтательных. Он делал картину полной, как было задумано и надо.

   Хотелось смотреть и смотреть на их общий слаженный, неторопливый мир. 

Коровы пили и пили сколько влезет. Запивали холодной водой поздние травы. Брали добавку за добавкой...

   Но вот уже потекли обратно, за горой скрылись разом. Уплыли по какому-то таинственному течению. Творили на ходу и несли к своему родному коровьему дому золотое осеннее молоко.

Яблочная правда

   Писать о яблоках легко и приятно. Как говорить правду.

А все яблоки осенью - это чистая правда. И если сказано: антоновка, значит, так оно и есть. Есть к этому яблочному имени у людей особая, глубокая симпатия. Антоновке доверяют. Корни её уходят в те времена, когда мир был полон подлинников; потому и воспета она настоящими словами.

   Пушкин белыми африканскими зубами съел антоновки пуд в одну свою счастливую Болдинскую осень. "Октябрь уж наступил", - катал на ладони ямбы, хрустел в рифму...

   Ни с чем не спутаешь антоновскую приметно зелёную, чуть неправильную, как и положено талантливому произведению, форму. Это правда. Это настоящее.

   Осенью яблоки не скрываются под другими именами. Осенью яблоки откровенны. "Они пахнут яблоками!" - провозглашают люди животворящую весть у лотка с "Белым наливом". Чудо свершается на глазах у людей.

   А вот плоды титулованные - "Полосатые россошанские", воеводой к нам из несибирских садов присланы. Граф Лев Николаевич Толстой съел полосатых пуд в одну свою великую нескончаемую осень. Стряхивал косточки с бороды. Кусал по-французски, натирал до блеска о рукав толстовки по-крестьянски...

   Рассказывайте, яблоки, как можно больше своей правды!

Яблоки осенью падают с неба. Люди собирают их полными вёдрами, везут на рынок. Ставят вдоль дороги у села Гусиный Брод. 

  Едут машины - видят красное, как стоп.

Едут машины - видят жёлтое, как медовое.

   Едут машины - видят зелёные нежно.

Не выдерживают, останавливаются. Покупают ведро и два. Думают и прихватывают заодно и третьего цвета.

   Откуда такие? С Алтая, вестимо. Чистая правда. Свежайший номер яблочной правды.

Говорят, что там в горах один шаман съел медвежьими зубами целый пуд. Разговаривал с яблочным духом. Бренчал над ухом спелыми косточками. Всё знал.

   Был вороном.

Был Пушкиным.

   Был Львом Николаевичем Толстым.

И ещё осталось.

   Ещё много осталось.

Молчание

   Из-за поворота речки Чаус показалась вереница гребцов. Выплывали они на досках-сапах размеренно, неторопливо и нескончаемо: и ещё, и ещё один... Растянулись нитью разноцветных бусин. Правили вёслами, а река несла сама, полная густой и сумрачной осенней силы.

   Отражение в такой воде получается чётким и крепким, как старинная фотокарточка на твёрдом картоне. Гребцы проходили свой медленный путь, и каждому на память было дано изображение. На долгую-долгую память.

   Где-то уже было похожее.

А вот где.

   В наборе открыток "Третьяковская галерея" одна была на первый взгляд совсем неброская, полная задумчивости и тишины. И печали, которая бывает перед расставанием с чем-то очень дорогим, очень глубоко и тихо в тебе живущим...

   Скорее пролистать, затерять среди пейзажей и натюрмортов! Спрятать за могучей спиной пучеглазой царевны Софьи Алексеевны, похожей на шахматную королеву, которая проиграла за чёрных. Заслонить сдобным мужским лицом с широкими бровями, которое на обороте вдруг окажется статс-дамой Измайловой. Густо припудрить разборчивой невестой, к ручке которой навеки припал горбун в клетчатых брюках, похожий на отрицательного диккенсовского персонажа.

   Но следом за первым взглядом неминуемо приходит второй, и третий. И ещё, и ещё один...

И так пришло "Молчание" Нестерова.

   Две лодки, как чаши весов, достигших, наконец, своего равновесия. Две церкви - на горе и под горой - другие чаши других весов. Хоть набок положи весь мир, хоть поставь его вверх ногами, всё будет равно и взвешено, по горизонтали и вертикали. Вода с небом, человек с человеком. Всё отразится. Так, что и прибавить нечего. Наше молчание подтвердят и умножат рыбы, на которых закинуты сильные гибкие удочки. 

   Чтобы хватило с запасом.

Чтобы потом, когда встретится похожее, мы точно знали, как нужно молчать.

Без времени

   Тот, кто шёл по земле, раздавая имена цветам, постепенно истратил все.

Не названным остался последний. Сиреневый, как сон. Тонкая пелена между тем и этим. Ответ на самый главный в жизни вопрос. Петушиное слово, которое улетучивается с первым петушиным криком. И уже не вспомнить, не рассказать, как же всё на самом деле устроено. Ведь сон никогда не дают досмотреть до конца. Выключают на самом интересном месте, сколько бы ты ни спал: сто лет, как заколдованная царевна, или одну минуту, как студент перед экзаменом.

   И ещё бы одну...

Но будильник неумолим, как поцелуй царевича Елисея. Сон уходит медленно и куда-то. Сна как не бывало.

   И когда закончились все цветочные имена, сиреневому было дано самое последнее: безвременник.

   Туманное, ускользающее.

Ну, как же его, как? Скажи! Что-то как бессмертник, похожее...

   Совсем не похожее. Бессмертник всю зиму мог простоять у нас в стакане без воды, как одноимённый Кощей. Насквозь высох, но до Василис охоч. Игла с кощеевой смертью надёжно, как в яйце, утке и зайце, хранилась дома. Ей штопали пятки носков, продлевая их шерстяную полосатую жизнь. Это был ясный день, полный простых и ясных слов.

   Как же тот зовётся? Другое, затуманенное.

Безвременник. Безвременник...

   Он стоял над землёй лёгким сиреневым туманом, когда не было уже того тепла, но холода ещё не наступили. Когда времени года как будто нет, и лист не шевельнётся, подтверждая это.

   Когда люди перебирают свои многие вещи. Мечтают стать если не заколдованными принцессами, то хотя бы порядочными медведями. Уйти с головой в одеяло и смотреть, как показывают бесконечный ответ на самый главный в жизни вопрос.

   А дают всего минуту, как перед экзаменом.

И ещё бы одну...

Быстрее!

   Быстрее, быстрее! Сейчас уйдёт!

Никто и не подозревал, не надеялся в такой плотно пасмурный день. Как вдруг на закате большая плоская туча отодвинулась, как печная заслонка, выпустив на волю поспевшего (а осенью других и не бывает) своего Колобка. Скорее! Ведь знаете прекрасно, что Колобок ждать не любит, он катится.

   И Колобок не ждал, он катился. Уходил от всех. И никакими силами нельзя было удержать его, поставить на паузу, отмотать туда, где пересматривают чаще всего.

   Сейчас уйдёт. Бросайте дела и смотрите.

Если такое уже было, то во времена настолько давние , что они опять вот-вот наступят.

   Человек косматый тоже там бросил все свои каменные дела - топор и зубило, и наконечник стрелы. И выронила его подруга из пальцев иглу из рыбьей кости для сшивания шкур. И смотрели вместе, не понимая, прекрасно им или страшно.

   Но раз показывают - надо смотреть. Как весь мир, такой же осенний, как наш, до краёв залит золотом. Только они ещё не знали этого слова.

   Величественным золотом был залит мир. Мир уходил сквозь пальцы.

Быстрее!

   Мир показывал без слов что-то настоящее, без примесей. И брал за это совсем не большую плату - всего лишь ещё один день. А мы смотрели и не понимали, прекрасно нам или страшно.

   

Куда уходит жаба?

   Жаба открыта была случайно. В потаённом и сыром дачном уголке откинули в сторону старую доску...

   Открытая жаба смотрела в упор глазами потомственного динозавра, с места не двигалась. Никуда не спешила, как будто господствовала на Земле и завершать господство не собиралась.

   Она была таинственна, как всякий житель двух миров  - земного и водного, сказочного и обыденного.

   Погоди, не прыгай! Сейчас позовём всех, пусть тоже тебя увидят.

Но жаба ничего такого не обещала. Она потомственная, а не зоопарк и не бесплатный цирк. Пришлось пока - извини, пожалуйста! - посадить жабу в красное пластмассовое ведро. Только что мир был сумрачный, привычный, и вдруг стал красный и твёрдый по всем сторонам света. Замкнулся.

   Но жаба не испугалась, не засуетилась. Раза два лениво и снисходительно бросилась на стены, вытянув задние лапы, как лягушка-путешественница.

   Как будто сделала одолжение. Мысль читалась на её лице: "Вы ведь ждёте, что буду метаться до посинения. Сбивать масло из молока. Попробуйте сами, любители притч. Попробуйте упорно, не сдаваясь, сбить, сбить, сбить спасительный ком. Не выходит? Так не получится из молока ни в жизнь масло-то, вот в чём истина. Особенно из "Деревенского" с ещё не истекшим сроком годности на пластмассовой крышке. На красной и круглой, как ведро, крышке."

   Это была очень хладнокровная жаба. Даже как-то неловко было томить её в ведре.

Иди, жаба.

   Прыгай.

Делай, что хочешь.

   Но жаба и тут не стала так уж сразу прыгать. Была верна себе. Посидела как следует в траве, приняла бархатную сентябрьскую воздушную ванну. Было видно невооружённым глазом, как она дышит, дышит... Как будто запасается впрок.

   Разрешала смотреть. Смотрела и сама потомственными глазами из далёкой молодости нашей планеты.

   Но вот медленно и как-то неумолимо сделала первый грузный скок. Следом - второй. Исчезла как растворилась.

   Куда уходит жаба?

Сбивать масло, куда же ещё? Упорно, как придумали люди. Из какого-то очень годного, между двух миров пролитого молока.