Чересчур лето

   Не просто лето, а чрезмерное. Чересчур лето. Выкрученное до максимума.

 Нельзя ли потише?

   Но лето делает вид, что не слышит.

В начале были одуванчики. Полянами, стадами, сплошь затканными коврами. Свирепые и несокрушимые, как растение Урфина Джюса. У косильщиков дачных лужаек опускались трудовые руки: глядь - ан с востока лезет рать; справят здесь - лихие гости идут...отовсюду идут, вплоть до пятого измерения. И не нашлось рядом мудрого филина, который посоветует: попробуй изжарить их на солнышке, получится живительный порошок.

   Но кого оживлять летом, когда и так все живые?

И первые среди живых - комары. Стадами, легионами, чингисхановыми летучими полчищами. Отборное и неутомимое порождение тайных лесных вод, тёплых тёмных ночей, сокрушительных трескучих гроз.

   Вдруг вцепится в самую руку божья коровка, как будто её укусил комар-вампир. Но если лето чересчур, ещё и не такое может случиться.

   Летят дни, летят семена одуванчиков, летят нормальные комары и потерявшие себя божьи коровки...

   Летит тополиный пух, такой огромный, что из него можно напрясть клубок ниток размером с планету. Белёсое, клочковатое небо над городом тоже будто пуховое и шерстяное. И не защитит от солнца. Никто и ничто не защитит от солнца. От чрезмерного жара чересчур лета. Город выглядит, как вывернутая наизнанку зима. А люди одеты коротко и ясно. Там, где часы, запястье не загорело, и показывает самое точное летнее время.

   Все черные и белые хлеба, все булки с батонами как будто посадили на лопате за окошко, а потом разложили на полках в пекарнях и магазинах - остывать. Все до единого они румяны.

   Румян человек. Румяна его собака корги, которую хочется за это назвать: коржик.

Так много лета и так горячо, как будто на него направили увеличительное стекло. Можно выжечь на скамейке, что оно здесь было. Что работало настоящим временем года. На полную катушку. И потому заслужило полноценный отпуск.

Лаконичный мир

   Наше море, хоть и не настоящее, а всего лишь Обское, ведёт себя как море. И люди на берегу не отстают. В солнечные и жаркие дни они укрепляют в песке зонты, они перемещаются из воды на сушу, как первые рептилии, не очень твёрдо ещё уверенные, где их подлинная среда обитания.

   Но к вечеру всё человеческое берёт верх. Люди прикрывают плечи и садятся на брёвна смотреть очередную серию про солнце. Смотреть новость про то, что уходит за край земли ещё один день.

   Люди сидят на стволах, которые всегда найдутся на берегу - сухих, выбеленных жаром, снегом и ветром. В горизонтальном виде они ещё выше, чем в вертикальном. Это были когда-то бесконечные деревья. И две неразлучные сосны, которые упали с куском песчаного обрыва, тоже станут такими - бесконечными и бессмертными.

   Люди смотрят новость про то, как уходит ещё один день и приходит вечер. Как приходят и уходят настоящие волны ненастоящего моря.

   Если пойти вдоль берега, обязательно встретишь сиреневую груду улиточных панцирей, похожую на город, который почему-то покинули все его жители. Следы ещё не разгаданной цивилизации этих мест.

   Если пойти вдоль берега долго, человеческие голоса сменятся голосом большой птицы. Вот и она сама на ветке, с гордым крючковатым носом, который означает хищность. И верно: взмыла птица, унося в цепких лапах большую рыбу. Полетела над городом улиток, над зонтами людей, над бесконечными стволами, над солнцем, которое ещё немного ушло.

   Лаконичный мир, в котором всё есть. Даже ненастоящее настоящее.

Путь рябины

   Рябина - одно из лиц нашего города. Замечать его начинают ближе к осени, когда лицо наливается густым и ровным матрёшкиным румянцем. И вот уже его поспелое выражение пламенеет на всех углах, во всех лесах.

   Очень хорошо оказаться в лесу в такие дни, когда выпал первый или второй снег, и на каждой рябиновой ягоде лежит, как снятый крупным планом на киноплёнку, миниатюрный, но идеально собранный из различных снежинок сугроб.

   Не выдержит человек. Превратится прямо на глазах в своего первобытного прадедушку. Издаст звуки, которые нельзя ещё назвать вполне человеческой речью, но, безусловно, окрашенные эмоциями так же ярко, как рябина. Издаст человек преимущественно междометья.

   Простые и сильные чувства испытает человек. Настоящие. Не будет раздумывать и сомневаться. Он ещё не умеет думать слово "вкусно" или "удовольствие". Ешь - и всё. Пока зверь и птица не успели раньше. Ешь необыкновенное горькое, и вместе с тем глубокое сладкое. Холодное, но не такое, как вода и ветер.

   Рябины много.

Замечать мы начинаем только грузный её румянец. Как будто рябина так прямо и родилась, как Толстой Лев Николаевич - с длинной бородой и написанными толстыми гениальными романами. И никогда не был маленьким.

   А ведь рябина была.

А ведь рябина цвела.

   Очень хорошо увидеть рябину в такие дни, когда слово "лето" можно произносить без опаски, не стучать троекратно по дереву от сглаза. Рябина стоит в таком густом медовом облаке, что даже шмель всей своей мощью не может к ней пробиться.

   Наконец, пробует с разбегу. И пронзает весь цветочный мёд полосатой грудью. Издаёт звуки, которые вполне можно уже назвать человечьей речью.

   А человек? Он хоть и первобытный, но уже не тот пра, что был в эпоху первого прошлогоднего снега. Когда ешь - и всё.

   Уже не всё.

Уже знает человек, как не только едой бывает необыкновенное горькое, и вместе с тем глубоко сладкое. Холодное, но не вода или ветер. И он сам, как рябина, не сразу родился с бородой и романами. Что есть у него, как у рябины, какой-то путь. И он почти уже умеет думать это слово.

Люди лета

   Вдруг осознать себя рядом с кустом сирени чем-то родственным. Если мои брюки перемешать кистью против часовой стрелки с моей же белой майкой, выйдет в точности такой цвет.

   Так объединяют в жаркий день шары пломбира с черничным сиропом - против часовой. Затем съедают вместе с ложкой. Так повсюду на пути цвела сирень, царил в умах пломбир, одежды забывали свои цвета и имена.

   Неистово цвели в парке ученики всех художественных школ. Парили между землёй и небом их кисти. И где-то в самой этой гуще мог притаиться счастливый пятилепестковый художник, который примешивает к сирени людей со всем их имуществом.

   С моими солнечными очками и сумкой через плечо. С романом Рэя Брэдбери в сумке: "Что-то страшное грядёт", в котором не дремлют люди осени. И весь в картинках их главный мистер Мрак, и ведьма, и все уродцы...

   Но сейчас-то стояло в самом своём начале лето! В самом разгаре такой жары, как будто её хватит на сто лет.

   Летние люди месили свои краски, мускулисто бежали по кругу, везли в колясках спящих и проснувшихся детей, бродили в бассейне фонтана, туго и высоко подвернув и без того короткие штанины.

   Летними людьми были все собаки на поводках, и кот, растёкшийся на полскамейки. Людьми были голуби, кивающие в такт своей походке. И крупнорождённые в тёплый день после тёплого ливня комары были хоть и кровожадными, но тоже людьми.

   Никакие люди осени с их грядущим страшным не помещались на этой картине, не вписывались даже на очень заднем плане.

   Но... Неизвестный, ещё не найденный, настоящий художник подхватил на свою кисть весь этот день, и меня со всей сумкой. Смешал так, чтобы получилось сиренево. Как может быть только в самом начале столетнего лета. Только очень пристальный разглядит на той картине молекулы мистера Мрака. И скажет: "Это просто тень такая. Это что-то попало в глаз, как летний человек мошка..."

Верный снимок

   Если бы не пуля Дантеса, Пушкин бы жил до сих пор. В той самой квартире в Петербурге, набережная реки Мойки, 12. Все бы знали, что здесь живёт Пушкин, и не заостряли внимание. Разве что один-два читателя в месяц или даже год принесут для автографа экземпляр "Евгения Онегина" или "Пиковой дамы", Пушкин и подпишет.

   В день его рождения приглашали бы Пушкина разные города - посмотреть и послушать праздник. Никто бы Александра Сергеевича и не узнал. Все бы думали, что это ходит в парке переодетый Пушкин.

   У нас бы в городе Пушкину шепнули, что если в этот день прочитать наизусть не менее двух его строф, можно бесплатно проехать в метро. И Пушкин загорится. Пойдёт читать сам себя, но инкогнито. Все особые приметы ликвидирует: бакенбарды сбреет, длинные ногти обстрижёт, вместо цилиндра наденет кепку с козырьком.

   Пушкина сфотографируют на праздничном фоне, для статистики участников. Дадут ему открытку и значок "Я читал Пушкина".

   И только один-два читателя, несмотря на тщательное инкогнито,Пушкина узнают. Протянут ему экземпляр "Евгения Онегина" или "Пиковой дамы", Пушкин и подпишет.

   Если бы только не пуля Дантеса... Если бы не она, слушал бы Пушкин, ожидая поезд на платформе, романс на свои стихи из динамика. Думал: "Ай да Пушкин!"

   Но теперь мы именно так и подумаем.

И послушаем.

   И почитаем стихи.

Такую в этом году строфу:

Но вот толпа заколебалась,

По зале шёпот пробежал...

К хозяйке дама приближалась,

За нею важный генерал.

Она была нетороплива,

Не холодна, не говорлива,

Без взора наглого для всех,

Без притязаний на успех,

Без этих маленьких ужимок,

Без подражательных затей...

Все тихо, просто было в ней,

Она казалась верный снимок

Du comme il faut... (Шишков, прости:

Не знаю, как перевести.)

   Много раз перечитанное, вслух и про себя повторённое. И всё равно удивительное. Мраморным, каким-то античным совершенством. Требуется всего несколько слов, чтобы истина явилась во всей классической красе: не суетиться, не презирать, не подражать. Вот это дама комильфо, пусть даже ей только 20 лет. Готовый учебник из четырнадцати строк. Но познать его до конца невозможно.

   "Она казалась верный снимок..." Вот Пушкин всегда так. Поймает нежданно за полу и озадачит.

   "Толковый словарь живого великорусского языка" Владимир Иванович Даль издаст в 1862 году, через 25 лет после пули Дантеса. Но слова "снимок" в нём нет. Ещё нет в обиходе человечества и понятия "фотографический снимок". Да и как можно запечатлеть непереводимое? И если Татьяна - непереводимый снимок, значит, и размножить её нельзя? нельзя скопировать. И слово для неё Пушкин придумал индивидуальное, в единственном значении.

   Специальное слово.

Слово.

С днём рождения, Александр Сергеевич!

Стоят жёлтые моря

   Стоят жёлтые моря одуванчиков - в городе, и везде. Столько ещё не бывало. Одуванчиковый год. Повышенно одуванчиковый.

   В имени цветка спрятан смысл: родился для того, чтобы на него дунул какой-нибудь сложенный буквой О рот. Крепко, до последнего парашютика. Но до той - седой и пушистой - была ведь и другая жизнь, первая, раньше всех. Пусть на пустыре, под забором, но и там обязательно заметят, мимо не пройдут, обрадуются. Чем не цветы? Маленький букет поставят дома в стакан. Это ведь не торжество, это простой день, но теперь уже всё пойдёт по-новому.

   И действительно - пойдёт.

Одуванчики раскинутся по всей округе, приведут в отчаяние косильщиков лужаек. На месте одного срезанного явится целая дружная компания. Хватит не на букет в стакане, а каждому по венку.

   Умение это раз и навсегда, как езда на велосипеде. Никогда потом уже не забудешь, как отрывается с полым, горько-молочным звуком длинный стебель. Как выстраиваются в длинный, мохнатый и древний ряд цветы, которым нет конца и края...

   Горькими, припылёнными жёлтой пыльцой пальцами замкнём венок в кольцо. Как раз по голове. Получилось тяжёлое, млечное, солнечное О. Ещё одно напоминание одуванчику о его судьбе. Круглое окно в лето, за которым простираются и колышутся жёлтые моря.

   Пройдёт ещё два или три дождя, совсем немного подлинных июньских дней, и жёлтые моря опушистятся. Кто из первых не успел нарвать букет, кто не наплёл три короба венков, ещё успеет дунуть изо всех сил, как будто загадывая желание.

   Вот что-то уже и закончилось, хоть лето только началось.   

Весна на месте

   Искала ли я всё ускользающий ответ к математической задаче, или собственную умную мысль для сочинения по литературе, взгляд уходил блуждать за окно. В даль, где светилась неоном и другими инертными газами длинная вывеска-надпись: "Обувь мужская, женская всех сезонов".

   Я прочитывала её, не замечая. По привычке, прямо и задом наперёд. Вывеска была бесспорной, как правило буравчика, число пи и бакенбарды Пушкина. Она была здесь всегда, как космос. Пройдут десятилетия, если не века, а мужчины и женщины всех возрастов и сезонов будут покупать обувь в магазине, далеко видимом из моего окна.

   Так же верно и не нуждается в доказательстве, что в "Урожае" на привокзальной не иссякнет набор пирожных, с самым любимым во втором ряду песочным, под розовой и голубой глазурью; там будет царить печатный пряник-сувенир с птицей и надписью "Новосибирск".

   За конфетами - в "Золотой ключик", за канцелярией - в "Школьник", за товарами для дома - в "Уют" и "Тысячу мелочей"... Вечные магазины были расставлены в обжитом, домашнем пространстве, как причалы, как несущие стены. Атланты, которые держат крышу города.

   ...Обувь всех сезонов погасла раньше, чем закончилась школа. В темноте пришлось дорешивать задачи, дописывать сочинения. Мужчины с женщинами всех сезонов сбились с пути, когда сняли и указующие буквы. Не сразу, постепенно, но неумолимо покидали город "Буратино" и "Детский мир", "Под строкой" и "Академкнига". "Аккорд", искони торгующий пластинками, потом кассетами, потом дисками, не выдержал, стал "Альфа-банком", потом пустотой с вывеской "Аренда", потом кофейней и винотекой...

   Город мелькал, как бесконечная лента однодневных новостей в соцсетях. Пока дойдёшь до аптеки, она превратится в пункт выдачи товаров, книжный станет барбершопом, а в кондитерской теперь продают телефоны или курят кальян. Мы открылись завтра, а вчера будет распродажа по случаю закрытия.

   Уже давно занял уверенный Сбербанк то место, где была "Весна" - магазин для нескольких поколений новобрачных. Но вывеска её, как упрямый реликт, продолжала держаться на фасаде из последних сил. Ветшала. Исчезла. Вот и всё...

   Нет, не всё! В апреле вернулась на своё место и освежённая роза, и юное слово, в котором всегда слышна надежда. На то, что жизнь впереди будет долгая, любовь - верная, а счастье - бесконечное. Даже если карета превратится в тыкву, а обувь всех сезонов в студию растяжки.

   Ведь человеку нужно на что-то опереться. И он поднимает глаза, и читает "Весна" поверх Сбербанка.