Кукольный Чехов

   Кукольный наш - театр уютный.

Так и тянет перед началом в буфет кушать кофе, что-нибудь почуднее. В кукольном мире хочется игры, а не будничного большого латте.

 - Кедровый раф! - прочитали мы с подругой одновременно. Сошлись на рафе.

Давали в тот вечер в кукольном Чехова. И мы предвкушали. Горячий раф тянулся тонко, орехово, ощутимо кедрово...

  Начинался Чехов с вешалки. В отличие от ружья, стрелял, не дожидаясь третьего акта.

"Купе первого класса. На диване, обитом малиновым бархатом, полулежит хорошенькая дамочка."

   Это, безусловно, Чехов. Сразу весь Чехов, как на ладони. И дама. И другая дама явилась - кукольная. И стали две дамы как одна.

    Это - профессия, записанная в трудовой книжке: артист театра кукол. Это - профессия "кукловод". Но это ещё и магия. Когда кукла и человек становятся друг другом. Говорят одним голосом, смотрят одним взглядом. У куклы тоже запись в трудовой: артист театра людей. Тоже профессия - "человековод".

   "К дому помещика Грябова подкатила прекрасная коляска с каучуковыми шинами, толстым кучером и бархатным сидением".

   И снова Чехов, с первой фразы. И снова бархат.

Ведёт кукла - Грябов. Ведёт мисс Тфайс, вся в белом.

   "А талия? Эта кукла напоминает мне длинный гвоздь. Так, знаешь, взял бы и в землю вбил. Постой... У меня, кажется, клюёт..."

   "Дочь Альбиона" - на второе. "Крыжовник" - обязательно на третье. Кому добавки?

"Было жёстко и кисло", но всё-таки "Ах, как вкусно!"

   Кукла играет Чехова.

Человек играет куклу.

   Чехов играет мир людей. 

Думает над фразой и, как всегда, заканчивает кратко: "Дождь стучал в окна всю ночь"...

Почему-то нравится

    - Нет! - говорили мои подруги твёрдыми голосами, говорили обе в один голос. - Не нравится нам такая погода!

   Застёгивали плотнее капюшоны, ниже надвигали вязаные шапки.

Мудрено было не понять подруг. Мутное ноябрьское небо порождало без начала и конца осадки такого же среднего рода: не то снег, не то дождь. Ледяная взвесь, сквозь которую плыли люди на очень зелёный сигнал светофора. Прямо в луже стоял перевёрнутый дом, полный светящихся окошек. И дом родной был ещё далеко, а сумерки - близко.

   Простудные явления таились в подворотнях, поджидали граждан без шапок; внимательно заглядывали в прореху на джинсовом колене гражданки неполных шестнадцати лет.

 - Нет! Нет! Категорически не нравится нам такая погода! - присоединялся большой новосибирский народный хор к двум голосам моих подруг.

   Справедливый, обоснованный хор.

А мне почему-то нравится. И ноябрь этот, который чем хуже, тем лучше, зачем-то особенно жду. Не из дней состоит он, не из ночей. Ноябрь - единая, неделимая глыба, поздняя осень без прикрас.

   Последние прикрасы сдул с деревьев неумолимый листобой, засыпал второй первый снег. Пока все спят, он растает и выпадет снова. 

   Выпадет и растает дождь.

Выпадет и растает город.

   И перевёрнутый дом в светящихся окошках.

Удачный домашний творожный кекс.

   Выпадут и растают долгие ноябрьские разговоры. И приснятся сны, обязательные к просмотру., с пометкой 0+ или +0. Как настоящая ноябрьская погода. Точка отсчёта, из которой можно идти куда угодно на очень зелёный свет...

На грани

   

   Дорога вела только вперёд, и невозможно было нигде свернуть. Заросшая косматыми седыми травами, колдобистая, былинная. Подлинно непрямоезжая. Возле такой вольготно живётся на семи дубах Соловью Разбойнику.

   Но были вместо дубов берёзовые группы в полях, по-здешнему: околки. Не походили на соловьёв, но вполне сошли бы за разбойников грандиозные, непроницаемого цвета вороны.

   Настоящая осень стояла над землёй. Как стояло когда-то былинное, вечное лето. И взрослые говорили нам, что если идти этой самой дорогой всё прямо и прямо, можно дойти до Алтайского края - вон за той полосой он и лежит.

   Много раз хотелось до Алтайского края. Ведь дома там будут в деревне пряничные, с леденцовыми стёклами. А коровы вечером возвращаются с лугов полные не противного парного молока, а вишнёвого компота. И такой вечером из большой эмалированной кружки я пить буду!

   Там, за гранью, ходят коты все до единого в красных сапогах, как на картине Васнецова; с большим батоном подмышкой. А каждый петушок имеет гребень золотой, голову масляную, бороду шёлковую - не то что наш высокомерный горлопан.

   Собирались много раз в Алтайский край. Шли пыльной горячей дорогой. Находили в пыли, как предвестников тайны и сказки, квадратики голубой керамической плитки - такой украшали в городе фасады девятиэтажных блочных домов, применяли в мозаиках. Откуда-то брались они на дороге. Хотелось собрать все, полные карманы и руки. А какой с полными руками путь? 

   Так мы и не дошли ни разу до Алтайского края. Не попали туда нашим вечным летом.

Но ведь бывает ещё в жизни и осень. И дорога по-прежнему ведёт только вперёд.

   И вот мы уже на грани. И там, за гранью...

На месте всех пряничных домиков, вишнёвых коров, осапоженных котов, бородатых петухов простёрлось огромное, до горизонта, кукурузное поле. Ещё не убранные початки насмешливо улыбались полными рядами золотых зубов. 

   Зря смеёшься, кукуруза. Каждому чуду своё время.

Поле увлекало в себя. Манило крупными экземплярами. А вон тот ещё аппетитнее, а вон там...

   Но нельзя брать человеку больше, чем нужно. Так больше достанется. Это поймёт однажды всякий, кто был на грани. И кто был за гранью.

Дровишки, вестимо

   От большого берёзового бревна произошли ровные, литые кругляши-чурбаки. Лежали они на солнце, стояли на солнце. Набирались лёгкости и сухого звона до самого первого, сокровенного годичного кольца.

   Очередь за топором. За уверенным человеком в галошах на громадну босу ногу, майке-тельняшке и почётных тренировочных ветеранах труда. 

   Кряк! 

Треснет, раздвоится, хрустнет чурбак от ровного по всей длине, сокрушительного удара. Произведёт на свет груду летучих поленьев свежего сливочного цвета, древесного первозданного духа. 

   И так пойдёт - кругляш за кругляшом, пойдёт дело. Каждый топорный тюк прозвучит отчётливо и далеко в студёном осеннем воздухе. На зелёной ещё траве двора вырастет скороговоркой гора дровишек. "Вестимо, дровишек", - подумает про себя и про всех, вспомнит то, что написано пером, человек с топором.

   А все уже тут как тут, от мала до велика. На руках несут дровишки, строят ровную и надёжную, высотой и длиной в целую зиму, поленницу.

   Аппетитную охапку забирают в дом. С самого сговорчивого полена снимают толстую берестяную грамоту: личный дневник сегодняшнего дня, никому не известный второй том, рукопись, которая не горит с одной спички, но занимается с другой. А следом за ней и все дровишки.

   И всё. Дальше - тепло.

Тепло и тепло. Трещит треском. Уходит в небо дымом.

   И что-то расколотое внутри складывается неторопливыми, всё знающими руками как будто в поленницу. Ровную и надёжную. Хватит на всю зиму.

   Теперь точно должно хватить.

По течению

   Берег реки под горой был истолчён, как варёная картошка, отчётливыми парнокопытными крупнорогатыми следами. Следами не летними, беззаботными, а глубоко задумчивыми осенними. Веяло от них не заливными лугами, полными клевера и люцерны, а зеленью поздней, дважды переспелой, с отчётливым привкусом сена.

   Это были следы зрелых коровьих личностей, принимающих благодарно последние вольные дни перед зимним жвачным долгостоянием.

   Когда-нибудь они снова сюда придут.

И они пришли. Бесшумно и слаженно стекли с горушки пятнистыми и рыжими волнами. Как другая река - внешне рогатая, в душе молочная.

   И вошли они в ту же воду по своим следам. Медленно и внимательно. Верховой пастух не покрикивал на отстающих, не щёлкал в воздухе кнутом, чтобы взбодрить рассеянных и мечтательных. Он делал картину полной, как было задумано и надо.

   Хотелось смотреть и смотреть на их общий слаженный, неторопливый мир. 

Коровы пили и пили сколько влезет. Запивали холодной водой поздние травы. Брали добавку за добавкой...

   Но вот уже потекли обратно, за горой скрылись разом. Уплыли по какому-то таинственному течению. Творили на ходу и несли к своему родному коровьему дому золотое осеннее молоко.

Яблочная правда

   Писать о яблоках легко и приятно. Как говорить правду.

А все яблоки осенью - это чистая правда. И если сказано: антоновка, значит, так оно и есть. Есть к этому яблочному имени у людей особая, глубокая симпатия. Антоновке доверяют. Корни её уходят в те времена, когда мир был полон подлинников; потому и воспета она настоящими словами.

   Пушкин белыми африканскими зубами съел антоновки пуд в одну свою счастливую Болдинскую осень. "Октябрь уж наступил", - катал на ладони ямбы, хрустел в рифму...

   Ни с чем не спутаешь антоновскую приметно зелёную, чуть неправильную, как и положено талантливому произведению, форму. Это правда. Это настоящее.

   Осенью яблоки не скрываются под другими именами. Осенью яблоки откровенны. "Они пахнут яблоками!" - провозглашают люди животворящую весть у лотка с "Белым наливом". Чудо свершается на глазах у людей.

   А вот плоды титулованные - "Полосатые россошанские", воеводой к нам из несибирских садов присланы. Граф Лев Николаевич Толстой съел полосатых пуд в одну свою великую нескончаемую осень. Стряхивал косточки с бороды. Кусал по-французски, натирал до блеска о рукав толстовки по-крестьянски...

   Рассказывайте, яблоки, как можно больше своей правды!

Яблоки осенью падают с неба. Люди собирают их полными вёдрами, везут на рынок. Ставят вдоль дороги у села Гусиный Брод. 

  Едут машины - видят красное, как стоп.

Едут машины - видят жёлтое, как медовое.

   Едут машины - видят зелёные нежно.

Не выдерживают, останавливаются. Покупают ведро и два. Думают и прихватывают заодно и третьего цвета.

   Откуда такие? С Алтая, вестимо. Чистая правда. Свежайший номер яблочной правды.

Говорят, что там в горах один шаман съел медвежьими зубами целый пуд. Разговаривал с яблочным духом. Бренчал над ухом спелыми косточками. Всё знал.

   Был вороном.

Был Пушкиным.

   Был Львом Николаевичем Толстым.

И ещё осталось.

   Ещё много осталось.

Молчание

   Из-за поворота речки Чаус показалась вереница гребцов. Выплывали они на досках-сапах размеренно, неторопливо и нескончаемо: и ещё, и ещё один... Растянулись нитью разноцветных бусин. Правили вёслами, а река несла сама, полная густой и сумрачной осенней силы.

   Отражение в такой воде получается чётким и крепким, как старинная фотокарточка на твёрдом картоне. Гребцы проходили свой медленный путь, и каждому на память было дано изображение. На долгую-долгую память.

   Где-то уже было похожее.

А вот где.

   В наборе открыток "Третьяковская галерея" одна была на первый взгляд совсем неброская, полная задумчивости и тишины. И печали, которая бывает перед расставанием с чем-то очень дорогим, очень глубоко и тихо в тебе живущим...

   Скорее пролистать, затерять среди пейзажей и натюрмортов! Спрятать за могучей спиной пучеглазой царевны Софьи Алексеевны, похожей на шахматную королеву, которая проиграла за чёрных. Заслонить сдобным мужским лицом с широкими бровями, которое на обороте вдруг окажется статс-дамой Измайловой. Густо припудрить разборчивой невестой, к ручке которой навеки припал горбун в клетчатых брюках, похожий на отрицательного диккенсовского персонажа.

   Но следом за первым взглядом неминуемо приходит второй, и третий. И ещё, и ещё один...

И так пришло "Молчание" Нестерова.

   Две лодки, как чаши весов, достигших, наконец, своего равновесия. Две церкви - на горе и под горой - другие чаши других весов. Хоть набок положи весь мир, хоть поставь его вверх ногами, всё будет равно и взвешено, по горизонтали и вертикали. Вода с небом, человек с человеком. Всё отразится. Так, что и прибавить нечего. Наше молчание подтвердят и умножат рыбы, на которых закинуты сильные гибкие удочки. 

   Чтобы хватило с запасом.

Чтобы потом, когда встретится похожее, мы точно знали, как нужно молчать.