Эффект бабочки

   Первая бабочка делит время года на до и после. Всё, что до бабочки, есть древний мир, записанный на папирусах, остро и глубоко вдавленный в глиняные таблички, отсечённый от всего лишнего в мраморе. Он происходил как будто с каким-то другим человечеством, живущим в обратном направлении: седьмой год у них таинственно наступал позже двадцать девятого. Тот мир существовал, о чём есть устные и письменные доказательства. Но вот уже кажется сном, мифом, величественным сказанием обо всём на свете...

   Там осталась вся зима - до бабочки, как до нашей эры. Преданьем старины глубокой стали стылые белёсые рассветы, голые льды, глухие трескучие вечера, кругляш туманной луны в окне, двойные шерстяные носки, свечные уюты... Потченны все до единого зимние боги и титаны, но бабочка пролетела, и пора заводить песнь про новое время.

   Встреча с первой бабочкой всегда внезапна. На тёплой ли стороне городской улицы. Можно и в парке. Но лучше всего - в лесу, куда вдруг занесёт человека в горячий апрельский день. Сам не свой будет стоять в лесу человек, без верхней, и даже без средней одежды, как без кожи. Руками в коротких рукавах впитает солнце, лицом его будет пить, вдыхать сосновый воздух, в котором, как листик мяты на краю стакана, висит холодок последних снегов. 

   Но это уже не те снега, не хозяева. Это притаились в кустах остатки и фрагменты - как осколки вазы, на которых изображены осколки сцен. Но в апрельском горячем лесу не хочется фрагментов, а хочется чего-то очень и очень целого. 

   Вот и иди хоть целый час или два куда глаза глядят, а всё будет под ногами охристая борода прошлогодних трав с дерзкими зелёными прядями, миллион лёгких шишек, семья красивых грибов-трутовиков на берёзовом стволе.

   И вот, как последний штрих картины, как подпись мастера, пролетит бабочка натурального лимонного цвета, за что и получила имя: лимонница. Размахивающая крыльями так, чтобы уж непременно был эффект.

   Чтобы на другом конце света сказали: "Ну, вот и снова зима..."

Чтобы на этом конце света сказали: "Ну, вот и лето!"

Тополиный дух

   Весна всегда была тополями.

Кто-то присылал людей с пилами. Они работали быстро и угрюмо. С деревом обращались так, будто оно уже дрова, а не готовится вот-вот стать зелёным. Не причёску делали, как шарообразным кустам, а брили наголо, как рекрута. Тополя оставались обезображенными, ошеломлёнными.

   Гора уже набравших силу веток, обтянутых упругой и сочной светлой корой, лежала на земле. Издавала свежий горьковатый запах. Если принести такую ветку (а лучше сразу букет) домой, поставить в бутылку с водой, ветки продолжат дело всей своей жизни. Через несколько дней проклюнутся клейкие, как обратная сторона марки, самые настоящие листочки, повеет духом. Это будет домашняя, карманная весна - как рыбка в аквариуме, на которую так приятно смотреть во все холодные времена года. За окном деревья медлят, как часто у нас бывает, а моя ветка вырвалась вперёд!

   Но потом, как бывает у нас ещё чаще, большой мир очнётся, встрепенётся, моментально покроется зелёным пушкинским пухом, а потом без остановки и перьями, захлопает крыльями. Зашумит ветрами, ринется из-под земли одуванчиками. С топотом умчится вперёд по вечному своему кругу.

   Бритый тополь, от которого хотелось отвести глаза, из безмолвного бревна-обрубка вдруг превратится в живое дерево. Выбросит из каких-то своих тайников и резервов тьму новых тонких веток, на которых распустится кудрявая шевелюра из невероятных в наших краях листьев - каждый размером с обеденную тарелку. Но мучителей с пилами не забудет. В мартовском древесном полусне не раз обольётся холодным потом, вложит в ворону свой одинокий крик...

   Неисчислимо в нашем городе тополей. Это хрупкое дерево и редко доживает до ста. Если от сильного ветра кто-то упал на крышу, машину или поперёк дороги, то это будет тополь. Поэтому именно к нему присылают угрюмых людей.

   Но многим удалось дорасти до неба. И мы не представляем свою весну без тротуаров, густо усыпанных смолистыми почками, которые намертво прилипают к подошвам. Не за горами и пух, который залепит глаза, нос и рот, ворвётся в квартиры и ляжет по всем углам. Но мы не мы будем без этого пуха. Без тополиного духа, который царит в единственное тёплое время года. В городе деревьев, которые живут как люди - очень редко до ста.

Заветная клюква

   В витрине новейшего магазина рыбы и морепродуктов был представлен салат: поверх явно морской капусты лежали крупные, размером с вишню, красные ягоды. Но не вишня. Назывался салат "Таёжный".

   Слово, которое должно вызвать симпатию и подсознательное доверие. Что-то связанное с чистотой и мощью. Дикое и витаминное от самой природы. Смолистое, вековое.

   Оглушённый первыми ассоциациями мозг не сразу и задумается: а при чём здесь морская капуста? Бурая - отметит мозг. Капуста бурого цвета. Как медведь. Всё сходится. А вот крупное не по-таёжному и красное...

 - Это клюква! - охотно пояснила продавец в лихой тельняшке.

Сладкая клюква? 

   Проснувшийся где-то в тайге медведь навострил свои круглые мохнатые уши. Задумался.

В самом деле, не могли же вырастить в питомнике, подальше от неба и земли, этих невиданных акселератов. Тропами шли, тайными, буреломными. Неоднократно получали в лоб шишкой. По мшелым стволам переступали ручьи. Пробирались угрюмыми упругими болотами. Нашли, наконец, заветную клюквенную страну с вот такими... нет, вот с такими! Со всех ветвей свисающими гроздьями. Витаминными, от самой природы.

   За такими в "Таёжный" салат не только морская капуста охотно пойдёт, но и домашняя белокочанная, и даже брокколи с кольраби.

   Верю! Покупаю и ем, ем...

А на другой день того салата уже в магазине не было. Он не всегда бывает. Пока ту заветную, заповедную клюкву добудешь, семь пар железных болотных сапогов истопчешь.

  А то и медведь раньше успел. Он после зимней спячки очень старательно прислушивался.  

Слеза берёзы

   В парке ещё долёживают своё крепкие, как памятники, апрельские сугробы. Подойдёт к иному человек с лопатой, разворошит, раскидает в стороны зернистые, очень белые в глубине глыбы. И к вечеру глыб не станет. Кто-то в землю из глыб уйдёт, кто-то поднимется к небу.

   Но людей с лопатами в городе мало, а сугробов много. Ничего, как-нибудь сами пройдут; молодой и здоровый организм города справится и на этот раз. А пока ходите, люди, по просохшим плиточным дорожкам.

   И люди идут. Везут детей в колясках, ведут в комбинезонах. Бросаются на ветер обрывки разговоров - то про здоровье, то про двухкомнатную квартиру... Сидят люди на скамейках, раскрывая свои лица навстречу солнцу, как цветы.

   Были и такие единичные прохожие, кто столбом останавливался и пристально смотрел. Что видишь, человек? Дремучий бурый куст? С прошлого года засохшие кленовые "самолётики"? Лежащую на сугробе-памятнике маленькую хвойную ветку? Единичные смотрели так, что тоже хотелось остановиться и посмотреть.

   И я остановилась.

И тоже увидела.

   Как на конце тонкой берёзовой ветки наполнилась, задрожала и сорвалась вниз увесистая радужная капля. А следом вторая, и третья. В быстром, дождевом темпе.

   Но дождя-то никакого не было.

Не сразу я догадалась, что это и есть берёзовый сок. Тот самый.

   Внешне берёза стояла совершенно бесстрастная, помахивая на ветру пустой кормушкой - как будто выскочила по хозяйству в ближайшую булочную.

   А внутри бушевала соком.

Так бы и вырвалась она из белого своего древесного тела, и пошла - водить детей в комбинезонах, говорить на трепещущие темы, ворошить лопатой крепкие сугробы.

   Но нельзя вырваться из тела дереву. Зато можно слезами выразить весну. Тяжёлыми, радужными, огромными слезами. Набирающими силу с каждым новым годичным кольцом.

   Так источала берёза, источала весну без конца и края. Завораживала падением спелых и страстных слёз. И слёзы те уходили в землю. И поднимались к небесам.

На заре цивилизация

   На чисто выметенном к лету, выскобленном, как праздничный крестьянский пол, газоне слаженно и увлечённо обедала стая голубей. Все как на подбор её представители были округлые, полновесные, но клевали так, будто сию минуту прибыли с Голодного мыса. Забыв себя и весь окружающий мир, набивали они наперегонки свои бездонные зобы.

   Что за пища привлекла их на освобождённом газоне? Уж не мелкие ли подземные жители вышли там приветствовать весну? Или пробились к солнцу первые робкие травы - что вернее. Витаминная зелень, по которой так соскучились за долгую зиму не только голубиные, но и наши вполне человеческие городские тела.

   Отличие в том, что мы не можем припасть к газону. Мы берём в магазине, не очень доверяя, всё же берём "Набор для окрошки": пучком укроп, втрое сложенные перья зелёного лука, две крупные, весёлые редиски.

   А голуби могут! Торопятся так, будто год не ели. Что-то верно, знают, что-то предчувствуют их тучные поспешные тела, их трубчатые кости.

   И верно. После обеда повалил снег. Густейший и безжалостный, он в несколько минут засыпал то, над чем трудилась целая половина весны. Казалось, что второй половины не будет, и мы обречены на вечно магазинный набор окрошки. Обречены голуби качаться в чужих кормушках, толкаться по бабушкиным дворам.

   Конечно, хотелось простого природного тепла. До мозга и костей были понятны люди, решившие основать свои первые древние цивилизации у тёплых морей, больших незамерзающих рек.

   А белым совсем уже занёсло весь двор, как дикое поле никем не заселённых пространств. Время исчезло, а с ним и люди.

   Но вот снег вышел весь. Выглянуло солнце, и встало над возрождённым городом небо такой красоты, такое стечение облаков разных оттенков и очертаний, что - ладно, пусть будет пурга в апреле, раз иначе нельзя. И вечер нарочно наступил чуть длиннее вчерашнего, чтобы смотреть и смотреть на облака.

   И босые следы голубей на газоне, и обутые следы людей на асфальте говорили о том, что и на этой вечерней заре может быть цивилизация. Про которую через тысячу лет скажут, что она древняя.

Ровно пятнадцать минут

   И прошёл 21 день. А следом ещё, и ещё 21. А потом ещё 21 на закрепление и повторение материала. Наконец, итоговый 21 день - для перевода тела и духа на более высокий уровень.

   Ничто в мире так не хочется бросить, как утреннюю гимнастику. Особенно в тот момент, когда, по всем сводам и законам, должна сформироваться привычка. И ты вот-вот превратишься в девочку в трусах и майке с картины Т. Яблонской "Утро". Тянуться будешь, тянуться всеми длинными, хрупкими руками и ногами в бесконечно солнечный, явно майский мир за распахнутой балконной дверью.

   В первые дни именно так и тянешься. Улыбка, элегантные прыжки... Но в самый ответственный момент превращения "молнию" что-то заест. И вот уже себя уговариваешь, где-то даже бичуешь. Крепко сживаешь в кулаке всю свою волю. И в воскресенье, и 1 января, и в гостиничном номере другого города. Всегда.

   Ничто в мире так не хочется бросить, как утреннюю гимнастику. Но когда уже прошёл 21 день, а следом ещё, и ещё один 21 - это уже другие отношения с собой. Простые, без выяснения отношений. Бери и делай. Бери и делай, делай.

   И вот сделано. Теперь - самый приятный момент-награда: расслабление и восстановление дыхания. Это значит: лежать 15 минут на спине неподвижно и гордо, ощущать. Можно спросить у Алисы музыки, и она уже сама знает, ставит "Голубую планету" Рыбникова, ставит Зацепина "Главную тему". И летишь, летишь в мирах и пространствах, а внутри движется по кругу в такт малое и большое кровообращение.

   Можно так слушать художественное чтение: Пушкин, или стихи Юрия Живаго. А то и Чехова, рассказ "Студент". Что-то такое проходили, не заметили... Но бездны классики открываются постепенно, с годами и десятилетиями. Так и падаешь в них, лёжа неподвижно на полу.

   Там, в безднах, студент духовной академии Иван Великопольский в Страстную пятницу возвращается домой с тяги вальдшнепов, и вдруг подул зимний ледяной ветер, такой знакомый и понятный. И я сама думала много раз, как тот Иван, и снова с ним подумаю: мело так по всей земле, дуло в точности и при Рюрике, и при Иване Грозном, и при Петре Первом. И где-то уже были две вдовы у костра - старуха Василиса и дочь её Лукерья. Им рассказывает между прочим студент всем известную историю: до первых петухов ты трижды отречёшься от меня. Так потом и вышло.

    И вдруг старуха Василиса заплакала. А дочь Лукерья смотрела с выражением человека, который сдерживает сильную боль. И все мы летели в бездны единственной чеховской детали. Её простоты и тайны.

    И студент понял, что его рассказ о далёких событиях имеет какое-то отношение к этим двум женщинам у костра. И к нему самому. И ко всем людям. Ему показалось, что он увидел сразу конец и начало...

   Ровно 15 минут длился рассказ. Время для расслабления и восстановления дыхания. И за окном дух холодный ветер, как при первобытном коренном населении. И было начало дня, и был конец ночи. И шла во мне кровь по кругу, как времена года.

   И я превращалась, несмотря на заедающую в самый ответственный момент "молнию"...

Живущие в холодильнике

   Не тот холодильник, который молчаливо и бесстрастно хранит в своих белых недрах припасы молочного и овощного. Сберегает на средней полке полкастрюли набравшего силу борща. Морозит в нижнем, как погреб, отсеке части курицы, ком малины, рулончики начинённых блинов...

   Ростом он из членов семьи всех выше и в трудную минуту готов подставить плечо, распахнуть объятия, зажечь путеводную лампочку.

   Нет, наш город весной - совсем не тот холодильник. А такой: широкий и коренастый, как гном Гимли. Со снежинкой, стоящей рядом с именем. Когда на него вдруг находит, начинает греметь и трястись в странном, межсезонном припадке. Особенно любит это делать ночью. И не ломается никогда.

   Наш заслуженный холодильник. А мы - бессменные жители его. Сидим, лежим на своих этажах, как на полках. Какой-то неробкий десяток примостился на изнанке дверцы. Все здесь: сливочные, рафинированные, острые, традиционные, проросшие робкими зелёными волосами...

   Эй, весна! Не пора ли размораживать? Складывать в таз толстые пласты льда, наросты снега. Протирать насухо чистой и мягкой тряпкой. Хотя бы раз в год, по инструкции.

   Но наша весна характер от природы имеет неторопливый, созерцательный. Прокрастинация не вызывает у неё чувство вины или стыда. Принимайте такой, какая есть.

   И мы принимаем. Принимаем раскисшие чумазые дороги, в час по чайной ложке оседающие сугробы. Лужи, в которых по самый клюв сидят пары голубей, и снова заморозки по ночам. И - когда уже выдохнули с облегчением - снова снег. Мы принимаем. Мы очень, очень длительного терпения. И не ломаемся никогда.

   Но если вдруг находит, начинаем в ночи трястись и греметь. И тогда весна вскакивает, как заполошная, с постели, где прокрастинировала день за днём. Начинает лихорадочно складывать в таз глыбы льда, наросты снега. Протирает внутри чистой сухой тряпкой, как образцовая хозяйка. А потом ещё делает сразу всё и везде.

   И пусть пока утром с видом на сугроб не верится, что зацветут и у нас одуванчики. Ещё никогда такого не было, чтобы не зацвели.