Из настоящей воды

   Так сложилось. Как в мозаике из многих тысяч элементов подошла и встала на место заключительная деталь. Вот теперь картина.

   Так сложилось, что из глубин сибирской земли выходят на поверхность многие родники. Про место не спрашивают, решают сами. А люди потом без подсказок должны их найти, как тайный клад. Люди подчиняются воде, она сильнее. Идут за водой. Она поднимается из древних минеральных глубин скромным живым источником. Тихим, неброским. Чтобы человек, которого с рождения вспоили водопроводные городские трубы, пузатые кулеры, пластиковые бутылки и одноразовые стаканчики, не сошёл вдруг с ума.

   Ведь это какое потрясение - зачерпнуть прямо горстью, как член косматого, но разумного уже племени, и пить. И ничего не будет. Ведь вода - настоящая.

   Ещё одно непривычное слово. Но что-то такое припоминается...

И вот человек у источника сидит сначала тихо, вглядываясь в очень спокойную, густую, как время, тёмную глубину. А в глубине той сказка, в начале которой жили-были. Как сейчас живут-есть, как потом жить-будут. А в глубине - лицо, которое после долгих скитаний наконец встало на место.

   Человек пьёт воду. Снова и снова пьёт воду. Он хочет состоять именно из такой воды на семьдесят процентов.

   Но никогда не состоит. Только делает ещё глоток живой воды. Напоследок.

Журчит ручей, убегая прямо из родника в какую-то неведомую свою даль. Перекатывает в ледяном хрустале разноцветные камушки. Обжигает руки.

   Не для того он вышел здесь на поверхность из глубин сибирской земли, чтобы человек сходил с ума. Но люди всё равно немножко сходят. Слегка, на мало процентов. Особенно когда вспоминают про настоящее.

Настоящее время

   В деревне вещи живут так долго, как будто без конца. И часы не остановились, а только стали показывать настоящее время - вечное. Зовут часы: дедовские. Значит, незапамятные. Их и покупали в давние, не сфотографированные дни, с таким расчётом, чтобы раз и навсегда. Они не рождены кочевать со стены на стену, а твёрдо занимают самое видное место. И только потом идут, покачивая маятником, как перпетуум мобиле.

   Часы были с боем. Каждые полчаса выдавали маленькую порцию. Каждый час выкладывались по полной. Откуда-то точно знали, что три - это три, а одиннадцать - именно одиннадцать. Можно не проверять.

   Били именно "с хрипотцой", как сказано в классической литературе. Когда лежащий в бессоннице герой слушает, как часы в холле или в гостиной гулко отсчитывают безнадёжные четверти. А потом садится на подоконник смотреть большую луну над душистым таинственным садом. И что-то не менее большое открывается в его душе...

   Часы были бесстрастны и неумолимы, как ночные стражи в старых восточных сказках, призывающие в самые глухие часы протяжными голосами: "Спите, жители Багдада! Всё спокойно!" И седельник, медник или водонос, после полного рабочего дня, не бросал с проклятиями в стражей первым попавшимся под руку тяжёлым предметом, а поворачивался на другой бок и, как было предложено, снова спал, умиротворённый. Всё спокойно, не крадётся по улицам разбойник, надёжно заперты от набегов городские ворота. Завтра будет новый, очень солнечный день, будем снова починять кухонную утварь, носить воду и печь хлеб...

   Так принимали сквозь сон и бой часов - как незыблемое известие о том, что всё на месте, как надо. И по-другому никогда не будет.

   Так и дедовские часы долго ещё потом выдавали малую порцию каждые полчаса, и ни разу не перепутали полдень с полночью. И однажды не сломались, а только стали показывать настоящее время - вечное. В котором живут без конца.

Льды говорили, что...

   Хотелось видеть, как чувствует себя в первую майскую жару старое знакомое озеро. Когда оно близко, всегда тянет навестить.

   Озеро лежало на месте, но при этом было в пути. Преображалось неторопливо, в своём темпе. Не соревновалось с мать-и-мачехой на тёплом пригорке, с бабочками и поедающими первые травы крупными домашними животными.

   Темперамент имело озеро флегматический, а напоминало большую тарелку каши, которая стоит перед таким же несуетным детсадовцем. Вот обводит он по диаметру первый кашный круг... Есть! Первый круг съеден. Теперь нужно остановиться, решить кое-какие философические вопросы. Осмыслить второй круг перед его съедением. Обосновать третий. В самом центре каши расположено золотистое озерцо растопленного масла, и круги нужно рассчитать таким образом, чтобы ни одна капля, ни одна масляная молекула ни в коем случае не попала в ложку.

   Чувствовать нужно для этого кашу. Слышать масло. Нарабатывается такое мастерство бесконечно длинными дошкольными годами.

   Озеро было уже несколько раз обведено по кругу, вдоль берега стояла широкая полоса воды. Но много ещё оставалось на его тарелке тяжёлого, питательного тёмно-зелёного льда. Кто-то думал над озером, очень неторопливый. Осмысливал очередной круг. С большим трудом поддавался воспитанию.

   Празднуя вновь открытую воду, кричали на том берегу чайки, сильно крякали утки. А на человечьем, нашем берегу странным фрагментом посреди жаркого майского дня белела снежная как будто полоса. Везде растаяло, а там как будто изгиб пространства, физическое явление. А ещё точнее сказать: разложенная на краю тарелки противная пенка, которую выловил двумя брезгливыми пальцами из стакана с кипячёным молоком кашный детсадовский мыслитель.

   Всё в точности.

Вблизи пенка оказалась длинной грудой ледяных кристаллов, которые тихо друг с другом разговаривали. Ведь льды разговаривают - шепчут, скрипят, вздыхают... Рядом лежал камень, и он был вечен. А льды уходили с какой-то своей песней, утекали сквозь пальцы. Льды говорили, что...

   Но люди давно забыли тот ледяной язык. Как забыли язык чаек, уток и детей, особенно молчаливых. Блуждающих в лабиринтах манных и геркулесовых кругов.

   Льды говорили...

А назавтра исчезли без следа. И снова был жаркий, ещё один неповторимый день. И порция льда в озере значительно уменьшилась - кто-то задумчивый не забывал о его кругах.

   И когда я буду далеко отсюда, останется только солнце в центре, как будто кружок растопленного масла. Целый, до последней молекулы.

Река до краёв

   В этом месте мир выглядел так, как будто самый первый миф только ещё рождается. Суши было мало, воды много...

   Здесь остановимся.

Когда на земле появилось время, оно выглядело как весна. Оно выглядело, как река, которую потом назовут - Кия. Подвесят от берега до берега мост - качаться меж волной и небом; смотреть, не ходит ли в глубине большая рыба.

   Весной будут горы хорошо питать Кию белыми, усиленно калорийными булками снегов. Потеряется талия Кии в прибрежных зарослях, затрещат по швам её берега. Выйдет из себя Кия по всей своей извилистой длине, играючи проглотит мост меж волной и небом. Радостно встрепенутся рыбы в её новой глубине.

   Ёлки, по колено в реке, будут стоять ошеломлённые и счастливые. Как дети, которые вышли во двор в разноцветных резиновых сапогах - мерить лужи. Долго и осторожно бродили, пока, наконец, не зачерпнули левым. Потёк обжигающий холод, как будто в самое сердце. А правому сухо. И что теперь делать? Стоять и думать две секунды: домой или снова бродить? Черпать правым для равновесия. 

   Конечно, бродить!

Так и ёлки. Только их две секунды по-другому длятся, по-древесному. Поэтому нам и кажется, будто они стоят.

   Много воды, мало суши...

Время было рекой. Стремительной, бесконечной рекой светло-кофейного, зелёного и синего цвета. Она наполняет до краёв и проходит насквозь. Тихо шелестит гладкими камушками. Но даже самый маленький не унесёшь с собой. Потеряет камень без Кии силу, потеряет память. Пусть лежит он, где положено.

   Сказано в книге, которая тоже началась весной: "Здесь, у реки, есть всё, а чего нет - то никому не нужно."

   И был ветер. И был он в ивах. И был очень сильный в берёзах. Если стоять здесь долго, в древесном времени, из потайной своей норы выйдет здешний зверь.

   А то и два целых зверя. Зверь он и она.

Переговариваясь на своём древнем, водном и шерстяном языке, кружили они вокруг травяной кочки. Боролись с течением. А Кия влекла их, играла длинными хвостами. Сливались ладные бурые тела со всем окружающим миром.

   Но вот - одно неосторожное движение, и звери смекнули, что я не дерево. Камнем ушли в воду, как не бывало их. В тайные свои норы ушли, и ждать бесполезно. 

   Но ветер остался. Остались ивы и река. Осталось всё, что нужно. Осталась весна, с которой однажды всё началось.

Эффект бабочки

   Первая бабочка делит время года на до и после. Всё, что до бабочки, есть древний мир, записанный на папирусах, остро и глубоко вдавленный в глиняные таблички, отсечённый от всего лишнего в мраморе. Он происходил как будто с каким-то другим человечеством, живущим в обратном направлении: седьмой год у них таинственно наступал позже двадцать девятого. Тот мир существовал, о чём есть устные и письменные доказательства. Но вот уже кажется сном, мифом, величественным сказанием обо всём на свете...

   Там осталась вся зима - до бабочки, как до нашей эры. Преданьем старины глубокой стали стылые белёсые рассветы, голые льды, глухие трескучие вечера, кругляш туманной луны в окне, двойные шерстяные носки, свечные уюты... Потченны все до единого зимние боги и титаны, но бабочка пролетела, и пора заводить песнь про новое время.

   Встреча с первой бабочкой всегда внезапна. На тёплой ли стороне городской улицы. Можно и в парке. Но лучше всего - в лесу, куда вдруг занесёт человека в горячий апрельский день. Сам не свой будет стоять в лесу человек, без верхней, и даже без средней одежды, как без кожи. Руками в коротких рукавах впитает солнце, лицом его будет пить, вдыхать сосновый воздух, в котором, как листик мяты на краю стакана, висит холодок последних снегов. 

   Но это уже не те снега, не хозяева. Это притаились в кустах остатки и фрагменты - как осколки вазы, на которых изображены осколки сцен. Но в апрельском горячем лесу не хочется фрагментов, а хочется чего-то очень и очень целого. 

   Вот и иди хоть целый час или два куда глаза глядят, а всё будет под ногами охристая борода прошлогодних трав с дерзкими зелёными прядями, миллион лёгких шишек, семья красивых грибов-трутовиков на берёзовом стволе.

   И вот, как последний штрих картины, как подпись мастера, пролетит бабочка натурального лимонного цвета, за что и получила имя: лимонница. Размахивающая крыльями так, чтобы уж непременно был эффект.

   Чтобы на другом конце света сказали: "Ну, вот и снова зима..."

Чтобы на этом конце света сказали: "Ну, вот и лето!"

Тополиный дух

   Весна всегда была тополями.

Кто-то присылал людей с пилами. Они работали быстро и угрюмо. С деревом обращались так, будто оно уже дрова, а не готовится вот-вот стать зелёным. Не причёску делали, как шарообразным кустам, а брили наголо, как рекрута. Тополя оставались обезображенными, ошеломлёнными.

   Гора уже набравших силу веток, обтянутых упругой и сочной светлой корой, лежала на земле. Издавала свежий горьковатый запах. Если принести такую ветку (а лучше сразу букет) домой, поставить в бутылку с водой, ветки продолжат дело всей своей жизни. Через несколько дней проклюнутся клейкие, как обратная сторона марки, самые настоящие листочки, повеет духом. Это будет домашняя, карманная весна - как рыбка в аквариуме, на которую так приятно смотреть во все холодные времена года. За окном деревья медлят, как часто у нас бывает, а моя ветка вырвалась вперёд!

   Но потом, как бывает у нас ещё чаще, большой мир очнётся, встрепенётся, моментально покроется зелёным пушкинским пухом, а потом без остановки и перьями, захлопает крыльями. Зашумит ветрами, ринется из-под земли одуванчиками. С топотом умчится вперёд по вечному своему кругу.

   Бритый тополь, от которого хотелось отвести глаза, из безмолвного бревна-обрубка вдруг превратится в живое дерево. Выбросит из каких-то своих тайников и резервов тьму новых тонких веток, на которых распустится кудрявая шевелюра из невероятных в наших краях листьев - каждый размером с обеденную тарелку. Но мучителей с пилами не забудет. В мартовском древесном полусне не раз обольётся холодным потом, вложит в ворону свой одинокий крик...

   Неисчислимо в нашем городе тополей. Это хрупкое дерево и редко доживает до ста. Если от сильного ветра кто-то упал на крышу, машину или поперёк дороги, то это будет тополь. Поэтому именно к нему присылают угрюмых людей.

   Но многим удалось дорасти до неба. И мы не представляем свою весну без тротуаров, густо усыпанных смолистыми почками, которые намертво прилипают к подошвам. Не за горами и пух, который залепит глаза, нос и рот, ворвётся в квартиры и ляжет по всем углам. Но мы не мы будем без этого пуха. Без тополиного духа, который царит в единственное тёплое время года. В городе деревьев, которые живут как люди - очень редко до ста.

Заветная клюква

   В витрине новейшего магазина рыбы и морепродуктов был представлен салат: поверх явно морской капусты лежали крупные, размером с вишню, красные ягоды. Но не вишня. Назывался салат "Таёжный".

   Слово, которое должно вызвать симпатию и подсознательное доверие. Что-то связанное с чистотой и мощью. Дикое и витаминное от самой природы. Смолистое, вековое.

   Оглушённый первыми ассоциациями мозг не сразу и задумается: а при чём здесь морская капуста? Бурая - отметит мозг. Капуста бурого цвета. Как медведь. Всё сходится. А вот крупное не по-таёжному и красное...

 - Это клюква! - охотно пояснила продавец в лихой тельняшке.

Сладкая клюква? 

   Проснувшийся где-то в тайге медведь навострил свои круглые мохнатые уши. Задумался.

В самом деле, не могли же вырастить в питомнике, подальше от неба и земли, этих невиданных акселератов. Тропами шли, тайными, буреломными. Неоднократно получали в лоб шишкой. По мшелым стволам переступали ручьи. Пробирались угрюмыми упругими болотами. Нашли, наконец, заветную клюквенную страну с вот такими... нет, вот с такими! Со всех ветвей свисающими гроздьями. Витаминными, от самой природы.

   За такими в "Таёжный" салат не только морская капуста охотно пойдёт, но и домашняя белокочанная, и даже брокколи с кольраби.

   Верю! Покупаю и ем, ем...

А на другой день того салата уже в магазине не было. Он не всегда бывает. Пока ту заветную, заповедную клюкву добудешь, семь пар железных болотных сапогов истопчешь.

  А то и медведь раньше успел. Он после зимней спячки очень старательно прислушивался.