Дворы и птицы

   Дворы обычно все закрыты, но иногда попадаются и открытые. Так приговаривала моя питерская подруга, проверяя на ходу встречные железные калитки, за каждой из которых уходила вглубь, как сумрачная нора, фирменная местная подворотня. Они вели в другой, квадратный и замкнутый тихий мир, как правило, ровного жёлтого цвета. Пройти из этого мира можно ещё глубже - в мир второй, и даже третий. И там уже будет тупик - высокая стена с единственным, произвольно расположенным окном. Всегда интересно, куда это окно прорублено. Неужели в комнату, где просто смотрят телевизор?

   Да, непременно будет такой тупик. И когда, наконец, одна из калиток тяжело отворилась, я вошла не без опаски. Вдруг захлопнется навсегда, и мы останемся здесь века на три? И не войти невозможно. Манит ведь тот мир. И второй манит, и третий.

   И был первый двор жёлт. Густо наполнен птицами. По-весеннему подвывающей массой голубей и крупной пронзительной белоголовой чайкой. Опираясь длинными надёжными лапами о карниз, чайка требовательно, как очень высоко превосходительство, смотрела в окно. От окна соседнего тянули шеи низшие чинами голуби, караулили снизу, сверху и сбоку. Ждали: сейчас явится знакомая рука и даст дополнительное питание. Явится лицо, которое передаёт из уст в уста всё окрестное птичье население.

   И был второй двор розов. Перламутрово подсвечен вечерним солнцем. С тонко нарисованными на небе и стене древесными ветвями. С высоким рядом окон, в которые солнце не заглядывает никогда в жизни. Неужели и там триста лет подряд смотрят телевизор простые, бессолнечные люди?

   И был тупик. Красовались на бледной розовой стене целых два произвольных окна и одно совсем маленькое, плотно заложенное кирпичом. Кто-то прорубил, а потом передумал. А за глухой стеной по правую руку, украшенной сверху балюстрадой, возвышалась ещё одна, не менее глухая...

   Железная тяжёлая калитка не захлопнулась, выпустила на белый свет, набережную кое-как застывшей реки Мойки. Похожие издалека на брейгелевских человечков люди беспечно и очень больно для глаз гуляли по этому неверному льду. Да пролетела мимо чайка рассказать другой чайке, что знакомая щедрая рука уже раздаёт пищу. Но можно не толкаться на на земле, ни в небе, ни на узком карнизе между. Потому что ещё не бывало так, чтобы кому-то не хватило.

Блуждающий Нос

   Каждый раз, будучи в Петербурге, я думала, и даже очень твёрдо ставила себе: посетить Нос майора Ковалёва. И всегда на пути к Носу возникали не то чтобы очень уважительные, но какие-то неодолимые препятствия. Словно кто-то всё время разворачивал ноги в другую сторону или мимо, и вот уже они от усталости сегодня больше никуда не идут. Давайте завтра. А завтра опять какие-нибудь маршруты вокруг да около, и время вышло незаметно - опять без Носа...

   Можно и так жить, но чего-то словно не хватает. Дует не сильный, но постоянный сквознячок: не закрыто, не закрыто. И теперь уже в Петербурге точно нужно закрыть. Первым пунктом посетить Нос. И не свернуть при этом не в ту улицу. Во всяком случае, не больше одного раза. Пусть двух...

   Почему-то здесь это запросто. Дома как будто ускользают, прикидываются. Отражаются сами в себе, как Акакий Акакиевич. Бродят и бормочут, вынашивая в своих недрах Родиона Романовича. Таят за пыльными окнами навеки сроднившегося с диваном Илью Ильича.

   Предание гласит, что мраморный Нос, закреплённый на фасаде дома по Вознесенскому проспекту (а именно здесь жил цирюльник, нашедший в горячем хлебе очень посторонний предмет), однажды был таинственно украден. Или сбежал сам, что более достоверно. Рвался, конечно, на Невский, но был обнаружен через какое-то время в одной из парадных в очень усталом виде. Затем подправлен и водружён на место - теперь покрепче и повыше. Стойте и смотрите друг на друга, сколько влезет.

   Но не таков Нос, чтобы не сделать выкрутасов. В те первые мартовские дни, когда я твёрдо решила его посетить, дом по Вознесенскому проспекту оказался плотно опутан сетями реставрации, закрыт щитами. За ячейками металлической решётки смотрелся Нос майора Ковалёва как профессиональный беглец. И кто знает, не было ли в том умысла? Чтобы в это тревожное время первейшей весны, когда приходят в движение льды и головы; когда сон Ильи Ильича вдруг прерывист, и зябкое привидение Акакия Акакиевича бросается без разбора на каждого, кто в шинели, хоть бы Нос удержать на месте. Спрятать, запереть.

   И тогда уже спокойно есть свой горячий хлеб пополам с ледяным ветром.

Ещё три года зимы

   Зима у нас продолжается ровно сто лет, а потом ещё три года. Сто прошли, осталось три. И эти три бесконечны, три докучны, как сказка про очень белого бычка.

   Рассказать тебе сказку про белого бычка? Расскажи! Ты говоришь расскажи, все говорят расскажи... Рассказать тебе сказку про белого бычка?

   Мы смотрим, как в календаре проходит число, а на улицах дует всё тот же ветер. Ледовитый, как целый океан. Внутри этого ветра три арктических согласных звука, между которыми не поместится ни один вдох. Потому этот вдох лучше затаить, поберечь до других времён.

   Если бы люди были полярными совами, они дружно развернули бы от такого ветра головы на 180 градусов, укрепились на лапах, редко и мудро моргая янтарными глазами.

   Если бы люди были белыми медведями, они слагали бы колыбельные песни про печальную рыбу Солнце и любовались в небе своими большими и малыми отражениями.

   У нас в запасе ещё целых три бесконечных года зимы, чтобы превратиться в сову или медведя. Мы обросли зимой, как мехом и пухом. Привыкли видеть в своём окне только трактор, сгребающий нескончаемый снег. Снова и снова падающий снег.

   Рассказать тебе сказку про белого бычка? Не надо! Ты говоришь не надо, все говорят не надо... Рассказать тебе сказку про белого бычка?

   Надо молчать.

Надо очень много молчать.

   Надо всем взять и молчать. Чтобы кто-то упорный и насмешливый перестал, наконец, рассказывать свою докучную белую сказку.

   А совы с медведями не обидятся, если мы в них так до конца и не превратимся.

Зал вздохов

   Хорошо идти в театр на премьеру, заранее точно зная, что впереди ждёт искусство. Ждёт настоящее. Без опаски, что на сцену выпрыгнет и выскачет своё видение, а я опять ничего не поняла. Хоть аннотация, написанная особым, полном ускользающих смыслов языком, намекала: той самой простоты, безошибочного уверенного штриха, за которым сразу угадывается талант и мастерство, не жди. Но всегда ведь надеешься.

   И совсем другое дело, когда не сомневаешься, когда доверяешь: если актёр - Андрей Яковлев, иди на такую премьеру и не оглядывайся.

   Ещё лучше проникнуть по ценному пригласительному билету на предпремьеру, когда зал наполнен исключительно богемой, а в первых рядах сидит сплошь театральный и телевизионный бомонд нашего большого культурного города. Люди глубоко, широко и разнообразно творческие.

   Спектакль "Мой любимый клоун", по повести Василия Ливанова. Во всех ролях - Андрей Яковлев. В роли Синицына-Птицы, и мамы его, и жены, и тёщи Мальвы Николаевны Баттербардт, и друга-партнёра Романа, и жены Романа Алисы Польди, и соседки-старушки с томиком Бальзака... Во всех. В невидимой, но расслышанной сквозь все миры и пространства роли мальчика Ваньки. В роли стихов и музыки, и напева древним голосом - из тех времён, когда на свете ещё только зарождалась страдающая и беззащитная, как лицо без грима, сильная и преданная своему и своим человеческая душа...

   Именно так и выглядит правда. И все знают, что здесь - правда.

Он был в роли странного старика в зоопарке, который задал ребёнку вопрос: какая птица на Земле самая красивая?

   Лебедь? Нет.

Павлин? Никогда!

   Не попугай же...

"Старик смеется:

— Нет, конечно. — А потом говорит: — Самая красивая на свете птица — белая ворона.

— Почему белая ворона? — спрашиваю.

— А потому, — отвечает старик, — что она исключение. Можно увидеть стаю лебедей, семью павлинов, компанию страусов. Но никто никогда не видел целую стаю белых ворон. Да этого и не может быть. Тогда всё потеряет смысл.

Старик выставил вперед бороду и оглядел нас вызывающе. Но мы не возражали.

— Белой вороной нельзя стать по желанию, — воскликнул старик. — Нужно призвание, талант! Белой вороной нужно родиться. Конечно, любая ворона может вываляться в муке, выпачкаться в мелу, выкраситься белилами. Многие обыкновенные вороны так и делают. Но они не белые — они ряженые. И белую ворону можно очернить, но сделать её черной невозможно. Она белая ворона! Она самая прекрасная птица, потому что ей труднее, чем другим. Она всегда хорошо заметна в любой стае. Поэтому, как правило, становится предметом всяческих охотничьих нападок. Но она гораздо важнее любой вороны в стае. О такой стае говорят: стая, в которой летает белая ворона. По ней одной помнят всю стаю! Но белых ворон обычно недолюбливают.

— За исключительность? — спросил старика папа.

— Нет. За чувство ответственности. Быть исключением из общего правила — это очень, очень ответственно. И белые вороны это понимают.

— А здесь, в зоопарке, есть белая ворона? — спросила я.

Старик рассмеялся и погладил меня по голове. Рука у него была сухая и горячая.

— В жизни таких птиц, кажется, не бывает. Но в искусстве без них не бывает жизни."

   ...Исключительно хорошо были слышны в полной тишине сдержанные, затаённые вздохи справа и слева, и в ряду за спиной. Богемные сомнительные, задумчивые вздохи. Как будто весь зал думал одну на всех мысль. И не знал даже половины ответа.

Ручка вручную

   Хорошо найти время и разобрать свою древнюю, в виде замкнутой на саму себя рыбы, подставку для карандашей. Где вот как раз карандаша-то ни одного и нет, даже самого простого. Но плотно набито другими писчими и бумажными принадлежностями. Блок разноцветных листочков для записей и заметок (подарочный) не кончается уже более двух лет. Или слишком толстый он, или я мало замечаю.

   Также набита рыба-подставка школьным пластмассовым треугольником. Однажды он навёл на мысль, что электронные книги имеют не объём (трёхмерная величина), а только высоту. Осталось прочитать пять сантиметров... Редко, очень редко я вынуждена открывать электронные книги, почти никогда. Электронное чтение вызывает тревогу - как будто я сбежала из какого-то плена и теперь спускаюсь по верёвке, ищу ногами мельчайшие точки опоры в скале или замшелой стене замка. Нужно торопиться, потому что в любой момент может возникнуть погоня. Многие бросятся ловить одного.

   Осталось пять миллиметров... Достигнув дна, хочется отсидеться до темноты в овраге или густом орешнике. А потом идти, стучать в книгу не высокую, а толстую. Просить приюта. Толстая книга обещает не выдавать, зароет в сено, принесёт еды. Покажет погоне неправильное направление, собьёт со следа. Такую книгу век потом не забудешь.

   А вот и разноцветная группа фломастеров. Прореживать их легко и приятно. Всех, кто пишет кое-как - прочь. Самый толстый и розовый, как маршмеллоу, снова окажется стойким и свежим. То, что меньше всего нужно, никогда не заканчивается.

   Так постепенно дойдут руки и до ручек. Здесь разнообразие. Бодрые, быстрые шарики. Томные мягкие гелиевые. И среди всей этой народной массы встретилась одна непростых кровей.  Увесистая, как столбовая дворянка, с кожаным наполовину корпусом, схваченным сбоку такими живыми стежками, что сомнений быть не может: шил вручную мастер, у которого каждая вещь выходит особенной, в единственном экземпляре. На такого мастера нужно учиться 20 лет, а потом ещё всю жизнь.

   Родной стержень исписан очень давно, ещё на каких-то лекциях по русской и зарубежной литературе. Но это легко заменить. Зато как ладно и надёжно легла в руку ручка, сшитая вручную. Окончательно легла. Теперь и мысли пойдут из неё такие же весомые, плотные, как паркетные дощечки. На века мысли пойдут. Только успевай записывать.

   Например, о том, как хорошо найти однажды время и разобрать подставку для карандашей.

Дыбом волоса

   Ученик пятого класса Корнейчуков был ещё далеко не Корней Иванович, но уже написал в собственной героической поэме под названием "Гимназиада":

               И грек вошёл, и все мы встали,

               Как волоса на голове...

   Учитель греческого был страшен - это понятно. До ужаса. От чего ещё могли встать дыбом волоса на гимназической голове?

   Но волоса могли встать и от радостного удивления. В праздничный день, полный воздушных шаров. Идеальны были продолговатые - на манер кабачка, надутые со старательным выпучиванием глаз, с противным каким-то тальком на губах и вкусом натуральной резины. Если таким шаром как следует натереть голову, случится волшебство: шар приклеится к стене и не упадёт, волоса же поднимутся лёгким лесом. А чуть слышный при этом треск будет сухим и острым, как слово "электричество".

   Не то электричество, которое "не влезай - убьёт" на табличке с черепом; не два зияющих отверстия в розетке; не молния, от которой нельзя прятаться под одиноко стоящим в чистом поле деревом. Это было электричество безобидное, домашнее. Как только наливались теплом батареи центрального отопления, маленькое электричество выходило из летней спячки и разгуливало по квартире, как представитель тонкого, параллельного мира.

   Снимаешь ли шерстяной свитер, оно тут как тут. И летят в темноте от человека мгновенные искры. Гладишь ли кошку - трещит кошка. Дыбом у кошки волоса, лицо у кошки свирепое. Натирать себя воздушным шариком она не позволит.

   Любое общение с бытовым прибором в это время не обходится без щелчка. И даже домочадец - полностью родной и близкий человек - мог наградить при соприкосновении довольно ощутимым разрядом. Ай!

   Что-то здесь от грозы, что-то - от висящего на стене весёлого шарика. И - совсем уж отдалённо - от входящего в класс грека, от разорванной в мелкие клочки "Гимназиады". От свирепой и мягкой одновременно кошки. Всё вместе.

   Однажды я узнала, что электричество - это поток положительных и отрицательных частиц. Плюс и минус. А в сумме - энергия. Как в жизни.

   То вдруг тепло и светло. А то волоса дыбом.

Люди, между которыми искра или искра.

   

Вечное перо

   Когда-то меня поразило сочетание "вечное перо". Это значит: с золотым наконечником.

А другое вечное лежало в музее под стеклом. С предупреждением: фотографировать запрещено. Перо Пушкина рабочее, подлинное. Изгрызенное поэтом до неузнаваемости, полупрозрачное, как будто истончённое временем.

   Нейдёт строка - и всё тут! Летят на пол скомканные, негодные листы, сплошь перечёркнутые верным огрызком. Анисья, Настасья, прибери. И дай сейчас морошки.

   Уж мы бы сейчас Анисью с Настасьей не упустили, догнали, всё скомканное из рук вырвали. Разгладили всё до последней буквы, до самого летучего женского профиля или ножки. Положили бы рядом с остатком пера.

   Фотографировать запрещено. Артефакты, заряженные пушкинской рукой, как магической силой, наведённых камер терпят. Как и вообще всякой суеты.

   Остатки чернил сохранились на огрызке пера - слова, которые так и остались не написанными. И где-то ходят по свету на красных лапах, живут у бабуси тяжёлые гуси - потомки того самого, без пера которого кое-что в этом мире сложилось по-другому. Без простого и белого его крыла.

 "Пушкин! - неустанно повторяла Наталья Николаевна. - В конце-концов это неприлично. Сегодня же пошли за новыми перьями!"

   "Да-да, непременно, мой ангел, - обещал Пушкин. - Вот только закончу, буквально пару строк..." И грыз, грыз своё вечное перо.

   И уже несли ему морошку.