Медовый день

   Вот уже и свежий мёд густеет, приобретает мягкий топлёный цвет. Течёт из тяжёлой банки бесконечно и плавно. Матовое стекло, за которым и день напрашивается под стать - тягучий, медовый.

   Такие большими ложками не едят. Такие намазывают тонким слоем на хлеб своей обыкновенной жизни. Следят, как медленно просачивается медовый день сквозь хлебные поры, капает с неожиданного края, пачкает пальцы...

   Осенью время густеет, набирает вкус, пахнет палыми переспелыми листьями. Кто-то окунул в них по очереди всех белок, сделал их шустрые тела непроницаемо сентябрьскими, стойко и гладко рыжими. Так бы и проскакали вечность. Но держал кто-то по очереди всех белок за хвост, и остался хвост уязвим. И дрожит он от предчувствия, поспешно переодевается в серебристое, зимнее. Помнит о неизбежном.

   А белка резвится в медовый день так, словно хочет убежать от своего хвоста, хочет избежать. Делает вид, что знать его не знает. Что всё самое рыжее и текучее в этом мире - навсегда, навсегда, навсегда.

   Молчи, мудрый хвост! Молчи до поры до времени.

Кличут белку на все лады три сентябрьские подруги. Возраста столь убедительного, как будто дружат они именно всю жизнь. Смотрит на белку самая высокая из трёх, в лихом повязанном платке. Вспоминает кота.

 - Выйду с ним гулять, - говорит весомо, как будто сказку рассказывает, - а он и увязнет в траве на полчаса. Вот я и стою рядом, жду.

 - На шлейке выводишь? - тревожится самая маленькая из трёх.

А как же? Ясное дело, на шлейке.

   Вот теперь все спокойны.

Высокая подруга находит, показывает в телефоне увязнувшего получасового кота. И все трое склонились - живо и любопытно, как третьеклассницы после уроков.

   Да ведь они третьеклассницы и есть. Время-то здесь потерялось, и увязли они в медовом дне, как бабочки в янтаре, как в траве кот. Как белка, бегущая куда-то от своего неумолимого, мудрого хвоста.

Одной крови

   Муха подтверждала главное свойство своей натуры: она была назойлива. Вместо того, чтобы готовиться вместе с роднёй к полноценному зимнему сну, она разгуливала туда-сюда по моей комнате, настойчиво попадалась на глаза. Мельтешила. Грела о матовый шар светильника озябшие осенние лапы. Мешала своим навязчивым присутствием.

   Я отгоняла, муха уворачивалась. Несмотря на заметную уже вялость в движениях, она была в хорошей физической форме.

   И так непроглядно темно было за окном, что не хотелось думать о мухе как о разносчице заразы. Думалось о мухе как о путнике, который попросился на ночлег. А путника усталого ведь не прихлопнешь. 

   Да только ведь мешает, пристаёт.

И тут вспомнилось, как учил медведь Балу своего лягушонка Маугли: не рычать, не бежать, а сказать то, что нужно.

   "Мы одной крови - ты и я".

Не очень-то хотелось быть одной крови с мухой. Есть в мире и получше существа: лебедь, благородный олень, злобноватый обаятельный манул... Но не они забрели ко мне на огонёк. Не они грели о шар светильника озябшие лапы.

 - Муха, - обратилась я. - Не мешай, пожалуйста. Уйди. Ведь мы одной крови - ты и я.

Что-то жужнула муха в ответ и провалилась как сквозь землю. Поняла, услышала. Согласилась. 

   Ведь мы, люди, для неё не назойливые источники заразы, а так, что-то большое, неповоротливое, которое движется в пространстве, всё время случается на пути. А значит, наверное, живёт. Как все. И для всех живых нужные слова одинаковы.

   В целом мире.

В мире, который когда-то был целым.

В мире, который однажды снова станет целым...

Город с приправой

   Такого тёплого позднего вечера в сентябре у нас просто не может быть. Но вечер был тёплый, как будто в нём заблудился кусок из самой середины самого честного июля. Хотелось снять длинные рукава, и люди снимали рукава. И снова шли в шортах, как в жёлтом жарком отпуске. Широкополая мушкетёрская шляпа красовалась на курьере с коробом за спиной. Обычно у нас не носят такие шляпы. Но в удивительный вечер носили и не такое.

   Тёплый сентябрь стоял в городе, как суп в кастрюле. В самой толще его, в гуще зданий и людей усиливало, оттеняло вкус вечера кафе-кондитерская "Лаврушка". Светилась под ногами прохожих витрина с длинными рядами то булок, то пирожных. Призывно лежали на противнях большие спелые ватрушки. Громоздились горой арбузы, как будто вкатились сюда явочным порядком, как дерзкие колобки. Или заглянули на огонёк, как из прошлой сдобной жизни? И теперь вспоминают по крупицам сахара забытый древний язык общих предков?

   Но мы, прохожие люди, слышали только их сочный, красно-зелёный говор. Мы слышали сентябрь.

   Мы слышали сентябрь в разноцветных струях музыкального фонтана. На его вальс, как мотыльки, слетались дети. Одна из девочек, трёхметрового роста, была прислана к нам с другой планеты, и все до единой балетные школы приняли её к себе. Ведь они очень долго ждали именно такого лебедя.

  ... Девочки танцуют под струи фонтана, они живут этот вечер как вальс. Живут раз, два и три. Инопланетная девочка отрывается от земли и летит целую секунду, которая где-то на её звёздной родине так похожа на вечность.

   И сентябрьские люди города провожают и встречают её полёт очень тёплыми глазами.

Кабачковая тишина

   Мы не успеваем жить за кабачками. Не угнаться людям никак за неистовой кабачковой прогрессией. Только что здесь лежали трое, а уже продолжен ряд, и прибыли молодые, и были оттеснены юными на край стола...

   Мы не можем не принять кабачков, когда их снова дарят. Мы не успеваем за кабачками. Чудо-юдо, у которого на месте срубленной головы тут же вырастали три новые, наши древние предки списали с кабачков, деже если знать его не знали, ведать не ведали. А предчувствие-то на что? Ясное видение? Круговое гадание яблоком по блюду?

   Сказано: придёт. Неминуемо явится однажды из своих заморских стран этот нежный овощной зверь. Ляжет и на сибирский стол длинными, неутомимыми, неиссякающими рядами.

   Уж так и эдак жарили молодых кружочками, добивались румяной корочки. Натирали для оладьев средних, кубиками резали в овощное рагу. Затевали и суп-пюре, размешивали в нём без остатка все сливки.

   Но снова и снова поднимались кабачки как на дрожжах. Последними тёплыми ночами росли на своих укромных грядках таинственно, как рыбы.

   Как за соломинку спасения хватались утомлённые кабачками люди за икру. Дружили в посуде с толстым дном овощи, томили на малом огне, погружали погружной блендер, любовались пышной солнечной массой. Раскладывали тёплую по небольшим культурным баночкам большой ложкой. Все пошли в дело, даже покрытые толстой шкурой возрастные. Всем нашлось место. Так наступила великая кабачковая тишина...

   Стал непривычно пуст стол. Прошлись по дачным огородам первые сентябрьские заморозки, остановили кабачковую лавину.

   Теперь - всем отдыхать. Резать свежий серый хлеб во всю ширину каравая. Поверх цельного ломтя положить шубу икры из первой банки. А потом ещё добавить ложку, и ещё - для самых преданных ценителей.

   Ведь истинный кабачок, даже если он икра, признаёт только размах. Как будто открыл закон неиссякаемости, и теперь она по правде есть на свете.

Недозрелое счастье

   Шов-шорох-крыжовник-капюшон...

Голова была плотно набита словами-исключениями. Они испарялись на солнце и медленно поднимались вверх. Пусть поживут на облаке, пока ягоды на колючих ветвях висят зримые, правильные.

   Ещё недозрелые, но ждать невыносимо. Да ведь самого главного мы уже дождались. Облако, на котором живут слова, прольётся на непокрытые головы Антоном Павловичем Чеховым. Крыжовник...

   Ах, как вкусно!

Было жёстко и кисло, да. Но счастье именно так и выглядит - недозрелым, с длинными тонкими царапинами на руках, которые стремились в самую шипастую гущу.

   Незрелым крыжовником был плотно набит карман летнего платья в горошек. И краткий, но сильный Чехов опять барабанил по крыше, подставленную оцинкованную ванну заполнял до краёв. Бултыхали в ней руками, полными крыжовника. И всё самое главное в жизни было уже постигнуто.

   Потом за нами приходил поезд, и Чехову с крыжовником было за ним не угнаться...

Я как будто ехала так долго, что вечно зелёный крыжовник успел созреть. И повидать на своём веку, и понять что-то очень простое и настоящее. Снова и снова проходило сквозь него медовое солнце. И Чехов молчал, будто его краткость тоже созрела, набралась мудрости столько, что превратилась в тишину.

   Ах, как вкусно!

Вот теперь по-настоящему. И даже царапины на руках получились идеально - тонкие и длинные.

   То, что совсем поспело, идёт следом за счастьем. Оно больше, чем счастье. Оно слаще, и приходит неминуемо. И мы не находим для него правильного слова, ещё не затвердили, не выучили наизусть.

   Знаем только, что это не счастье.

Счастье с нами уже было.

   И прошло, как лето.

Очарованный бархатцами

   Пчёлы, как всегда, трудились в поте лица. По сторонам не смотрели. Некогда, некогда. Дни на счету, и каждый следующий неумолимо короче предыдущего. 

   Намётанным, очень сложным своим глазом выбирали пчёлы нужный цветок, споро и профессионально нагружались нектаром, несли добычу в улей. Ни одного лишнего жеста, ни единого праздного движения. Некогда. Некогда присесть, выдохнуть, вытянуть ноги, прикрыть пять верных пчелиных глаз...

   Сновали пчёлы.

А жук смог поступить иначе. Расположился жук прямо в белом бархатце. Обосновался жук.

   Там, в насекомом мире, названы по имени все цветы и травы: передаются они жужжанием, гудением, ночным стрёкотом или свечением, рассветным зудением над ухом, скольжением по тонкой плёнке воды... И бархатцы им слышатся так же, как людям - бархатно, трепетно. Взмах крыльев бабочки означает их.

   Очарован был бархатцем жук, и делайте с ним, что хотите. Пил нектар. Забыл про всё на свете. Совсем потерял жук головогрудь, как будто нектар бархатцев такой сильный, что его употребление запрещено лицам, не достигшим насекомого совершеннолетия.

   Но уж в августе-то, когда зацветают у нас бархатцы, все насекомые совершеннолетние. Имеют немалый трудовой стаж, почётные грамоты и премии. Да и пенсионеры бодро машут крыльями, несут на плече брёвна в родной муравейник, целят хоботком в слабо защищённый участок человеческого тела.

   Очарованный бархатцем жук на вид был крепкий, как в полном расцвете сил. Упивался нектаром. Пел песни на своём языке.

   А пчела, которая трудилась, подумала, пролетая мимо: "А не махнуть ли на всё лапой и взять отпуск? Тоже пить нектар, с видом на закат. Вытянув ноги и прикрыв сложные глаза."

  Бархатный сезон был в самом разгаре. Бархатцевый сезон.

Раз в тысячу лет

   Тысячу лет не видела я тысячелистника. Не успевала видеть.

Но вот однажды зашла по пояс в поле, разминала ноги. Поле было остановкой в пути. И вдруг среди густых перепутанных диких стеблей проглянуло нечто совсем уж нежно-сиреневое, густо сплочённое. Как позвало.

   И тогда я вспомнила: тысячелистник. Пенные цветики, но стебель - из крепких. Как будто специальный намёк, предупреждение всякой протянутой руке: прежде чем сорвать импульсивно, досчитай до тысячи. Вдруг передумаешь? Вдруг окажется, что цветок больше нужен тебе в поле, чем в сжатой ладони. Считай.

   Я так делала, впервые услышав название: тысячелистник. Тогда прошёл дождь, пробежали быстрые ручьи, оставив после себя сколько угодно плотного влажного, очень приятного песка, из которого так и хочется налепить идеальных колобков. И колобки охотно лепились. И пахло в мире всеми деревьями и травами. И кто-то рядом назвал ещё одну: тысячелистник.

   Правда? Неужели правда тысяче?

Мелкие игольчатые листики я тут же бросилась считать. И тут же бросила, сбилась. Ладно, поверю на слово. Ведь сказал голос из тех, которым веришь.

   А это образ был, он понимается не буквально. "Тысяче" - значит просто "много". Самое последнее, самое большое число, дальше которого ничего нет. Или есть, но такое, что людям знать пока ещё рано. Пока ещё не ушли они дальше крепкого стебля и сиреневой пены соцветий.

   Трудно от них уйти. Особенно если раз в тысячу лет зайдёшь к ним по пояс.